Стих-и-Я

Надо будет тебя почитать как то )

Что каждый грех, совершенный двумя, и тому, и другому вменен,
И… бог, что ты вычитал из книг, да будет с тобой, Томлинсон!»

Окончание Томлинсона. (оказалось не все влезло.)

Дьявол громко захохотал и жару в топки поддал:
«Ты в книге прочел этот грех?» — он спросил, и Томлинсон молвил: «Да!»
А дьявол на ногти себе подул, и явился взвод дьяволят:
«Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд
Просейте его между звезд, чтоб узнать, что стоит этот урод,
Если он вправду отродье земли, то в упадке Адамов род».
В аду малыши — совсем голыши, от жары им легко пропасть,
Льют потоки слез, что малый рост не дает грешить им всласть;
По угольям гнали душу они и рылись в ней без конца —
Так дети шарят в вороньем гнезде или в шкатулке отца.
В клочьях они привели его, как после игр и драк,
Крича: «Он душу потерял, не знаем где и как!
Мы просеяли много газет, и книг, и ураган речей,
И много душ, у которых он крал, но нет в нем души своей.
Мы качали его, мы терзали его, мы прожгли его насквозь,
И если зубы и ногти не врут, души у него не нашлось».
Дьявол главу склонил на грудь и начал воркотню:
«С родом Адама я в близком родстве, я ли его прогоню?
Мы близко, мы лежим глубоко, но когда он останется тут,
Мои джентльмены, что так горды, совсем меня засмеют.
Скажут, что я — хозяин плохой, что мой дом — общежитье старух,
И, уж конечно, не стоит того какой-то никчемный дух».
И дьявол глядел, как отрепья души пытались в огонь пролезть,
О милосердье думал он, но берег свое имя и честь:
«Я, пожалуй, могу не жалеть углей и жарить тебя всегда,
Если сам до кражи додумался ты?» и Томлинсон молвил — «Да!»
И дьявол тогда облегченно вздохнул, и мысль его стала светла:
«Душа блохи у него, — он сказал, — но я вижу в ней корни зла.
Будь я один здесь властелин, я бы впустил его,
Но Гордыни закон изнутри силен, и он сильней моего.
Где сидят проклятые Разум и Честь — при каждом Блудница и Жрец,
Бываю там я редко сам, тебе же там конец.
Ты не дух, — он сказал, — и ты не гном, ты не книга, и ты не зверь.
Не позорь же доброй славы людей, воплотись еще раз теперь.
С родом Адама я в близком родстве, не стал бы тебя я гнать,
Но припаси получше грехов, когда придешь опять.
Ступай отсюда! Черный конь заждался твоей души.
Сегодня они закопают твой гроб. Не опоздай! Спеши!
Живи на земле и уст не смыкай, не закрывай очей
И отнеси Сынам Земли мудрость моих речей.

Наш мир стоял на трёх слонах
И черепахе.
Он плыл куда-то на китах
В вселенском мраке.
Вода стекала по краям,
Кружили птицы.
Что плоскою была земля -
Не небылицы.
Но мы слепили этот мир
Зачем-то в шарик.
Теперь не просто он летит,
Пенальти шпарит.
Могли бы сделать все прямым,
Да плыть спокойно.
Но черепах найдем ли мы
Того достойных.

Стоит мой мир на трех китах
В морях вселенских.
Стоит порой на черепах,
У наших ленских.

Киты менялись иногда,
Тащить уставши.
Но черепах он бодр всегда,
Наевшись каши.

Мои киты - их жизни суть,
А суть движенье.
У черепахи - как-нибудь,
Но будем с целью.

Я не готов пока судить
А лучше кто там?
Давайте просто люди плыть
Не по болотам.

Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных звезд, близ адского жерла.
Одни, как молоко, белы, другие красны, как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь — никто не отметит никак,
Горящих во тьме и замерзших давно, поглотил их великий мрак,
А буря мировых пространств леденила насквозь его,
И он стремился на адский огонь, как на свет очага своего.
Дьявол сидел среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, — он рек, — цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в ад.
С родом Адама я в близком родстве, не презирай меня,
Я дрался с богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей,
Что злого, пока еще был жив, ты сделал для людей».
И Томлинсон взглянул наверх и увидел в глубокой мгле
Кроваво-красное чрево звезды, терзаемой в адском жерле.
И Томлинсон взглянул к ногам, пылало внизу светло
Терзаемой в адском жерле звезды молочное чело.
«Я любил одну женщину, — он сказал, — от нее пошла вся беда,
Она бы вам рассказала все, если вызвать ее сюда».
«Что ты вкушал запретный плод — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, но адские врата.
Хоть мы и свистнули ее и она пришла, любя,
Но каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя».

И буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про скверные дела:
«Раз я смеялся над силой любви, дважды над смертным концом,
Трижды давал я богу пинков, чтобы прослыть храбрецом».
На кипящую душу дьявол подул и поставил остыть слегка:
«Неужели свой уголь потрачу я на безмозглого дурака?
Гроша не стоит шутка твоя, и нелепы твои дела!
Я не стану своих джентльменов будить, охраняющих вертела».
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад,
Легион бездомных душ в тоске толпился близ адских врат.
«Эго я слышал, — сказал Томлинсон, — за границею прошлый год,
А это в бельгийской книге прочел покойный французский лорд».
«Ты читал, ты слышал, ты знал — добро! Но начни сначала рассказ —
Из гордыни очей, из желаний плотских согрешил ли ты хоть раз?»
За решетку схватился Томлинсон и завопил: «Пусти!
Мне кажется, я чужую жену сбил с праведного пути!»
Дьявол громко захохотал и жару в топки поддал:
«Ты

@torquemada,
Может зайдет Инквизитору Киплинг? Извините не свое, но если принял, значит свое.

Томлинсон

На Берклей-сквере Томлинсон скончался в два часа.
Явился Призрак и схватил его за волоса,
Схватил его за волоса, чтоб далеко нести,
И он услышал шум воды, шум Млечного Пути,
Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи,
Они стояли у ворот, где Петр хранит ключи.
«Восстань, восстань же, Томлинсон, и говори скорей,
Какие добрые дела ты сделал для людей,
Творил ли добрые дела для ближних ты иль нет?»
И стала голая душа белее, чем скелет.

«О, — так сказал он, — у меня был друг любимый там,
И если б был он здесь сейчас, он отвечал бы вам».
«Что ты любил своих друзей — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, а райские врата.
Хоть с ложа вызван твой друг сюда — не скажет он ничего.
Ведь каждый на гонках бежит за себя, а не двое за одного».
И Томлинсон взглянул вокруг, но выигрыш был небольшой,
Смеялись звезды в высоте над голой его душой,
А буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про добрые дела.

«О, это читал я, — он сказал, — а это был голос молвы,
А это я думал, что думал другой про графа из Москвы».
Столпились стаи добрых душ, совсем как голубки,
И загремел ключами Петр от гнева и тоски.
«Ты читал, ты слыхал, ты думал, — он рек, — но толку в сказе нет!
Во имя плоти, что ты имел, о делах твоих дай ответ!»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад —
Был сзади мрак, а впереди — створки небесных врат.
«Я так ощущал, я так заключил, а это слышал потом,
А так писали, что кто-то писал о грубом норвежце одном».

«Ты читал, заключал, ощущал — добро! Но в райской тишине,
Среди высоких, ясных звезд, не место болтовне.
О, не тому, кто у друзей взял речи напрокат
И в долг у ближних все дела, от бога ждать наград.
Ступай, ступай к владыке зла, ты мраку обречен,
Да будет вера Берклей-сквера с тобою, Томлинсон!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На моей дороге, Время – это праздность.
Не мечтал о Боге, Вечность – несуразность.
Не желал богатства, нет в гробу карманов.
Не прельщали братства всяких «обрыганов».
Не звала на бойню патриотов песня.
Не цепляли сплетни. Не мешали вести.
Не горели сроки. Не срывались планы.
Не болело сердце там, на дне стакана.
Не был я распятым. Не был я в фаворе.
Не был я проклятым. Не был я в игноре.
Не бросал на ветер слов неблагозвучных.
Не был я веселым. Не был я и скучным.
Не был генералом. Не был добровольцем.
Не был пьедесталом. Не был в брачных кольцах.
Я прожил неплохо, позабыв про важность.
Время лишь период. Время - это праздность.

Время, оно такое.
Не хорошее и не плохое.

Время как птица в небе,
Видишь, а не поймаешь.
Пульсом в тебе стучится,
Жизнь по тебе гоняя.

Время ползет улиткой -
Едешь к любимым лицам.
Но от ее улыбки,
Время как скорый мчится.

В общем, не будем строги,
Время бывает разным.
Лишь бы в твоей дороге
Время не стало праздным.

Студенчество.
Жил в городишке стареньком
Один мальчишка маленький.
Читал запоем книги он
Ночами при свечах.
Не придавал значения
Тому, что портил зрение
Ведь был он славным рыцарем
И странствовал в мечтах.
И детство безмятежное,
И теплое и снежное,
И бесконечно нежное
Текло само собой.
Он рос под сенью гениев
Уже испортил зрение
И был в десятилетие
Его такой запой.
Прошла пора веселая.
И вот закончил школу он,
И в заведенье новое
Он осенью пришел.
В том колледже техническом
С названьем электрическим,
И в здании готическом,
Друзей себе нашел.
Друзья его отличные,
К учебе безразличные,
Словами неприличными
Умели говорить.
Поставив под сомнение
Общественное мнение,
Поддался искушению
Курить и водку пить…
Ах, было б только с кем…
Ах, было б только с кем…
Ах, было б только с кем поговорить…

Я застрял во времени, застрял
Где-то на тринадцати годах.
Жизнь идет и обращает в прах
То, что я когда - то потерял.
А когда я поднимаю взгляд
Вижу я все новое вокруг.
Для меня давно замкнулся круг.
Дни летят как листья в листопад.

Я ищу ответ, он где - то там
Потерялся средь опавших снов
И мне кажется, что я найду Любовь
Стоит посмотреть по сторонам.
Жду когда же кончится кино
С тихою усмешкой на глазах,
Жизнь идет и обращает в прах
И меня с листвою заодно.